Образ женщины в мировосприятии и миропонимании бурят, его выражение в современной скульптурной пластике Бурятии. 

(опубликована в «Петербургских искусствоведческих тетрадях»,вып.36, 2015г)

 Женское пространство является важнейшей характеристикой мироустройства традиционного общества, задаваемое системой представлений о мире и месте человека в нем.

«Положение женщины в традиционной культуре бурят было двойственным. С одной стороны, она была существенно принижена в юридических, экономических, моральных правах, но с другой, женщина пользовалась свободой общения, могла присутствовать при гостях, сидеть с мужчинами за одним столом, принимать гостей в присутствии мужа, она участвовала без ограничений в общественных праздниках и развлечениях, за исключением родовых тайлаганов, совершала самостоятельные поездки, самостоятельно решала хозяйственные вопросы семьи и т.д.».[1]

Бурятское общество конца XIX – начала ХХ в. характеризовалось в первую очередь сугубо патриархальными взаимоотношениями. Главенствующее положение занимали мужчины, как в обществе, так и в семье. Однако параллельно с патриархальными устоями в культуре бурят существовал  и существует до сих пор культ женщины, матери — прародительницы, жрицы – все эти ипостаси вытекают из репродуктивной способности женщин.

Так, например, существовало поклонение матери-земле, которая считалась  прародительницей всех животных, растений, человека.  В западнобурятской мифологии существуют сюжеты, повествующие о временах, когда верховными божествами были только богини, олицетворяющие мать. К ним были применимы такие эпитеты, как – необъятность, обширность, бескрайность.

Такие, например необъятные и широкие образы матери-прародительницы появляются в работах  Зандана Дугарова, который вдохновляется первобытными монолитными формами. Некоторые образы в его скульптуре имеют очень древнее происхождение, но зрите­лем это воспринимается как особенное, лишь этому народу присущее. Это, в первую очередь, образ женщины — матери, который у бурят всегда ассоциируется с культом Матери — Земли («Утугун»). Поклонение этой богине началось с незапамятных времен, еще в каменном веке и было связано с родовым строем, осно­ванным на матриархальных отношениях. Культ матери — прародительницы людей особенно ярко зафиксиро­ван в палеолитическом искусстве. Он получил распространение в виде скульптурных женских статуэток на огромном пространстве от Средиземноморья до Байкала. Небольшие скульптурки, выполненные 3. Дугаровым будто бы отсылаются к тем временам палеолита и почитания богини земли, они изображают обнаженное женское тело.  Так скульптура «Утугун»  изображает торс, крупные формы ко­торого подчеркивают принадлежность к женскому полу. Статуэтка выпол­нена в примитивной манере, что дает повод интерпретировать ее как «па­леолитическую Венеру». Отсутствие головы и преувеличенные формы жен­ского тела (вздутый живот, большой таз, огромные груди) говорят о покло­нении женщине – роженице. Скульптор прочувствовал пластику объемов тела, и при своем маленьком размере скульптура выглядит монументально – что кстати характерно для многих художников Бурятии. Можно привести в сравнение анало­гичные статуэтки эпохи палеолита, выполненные в камне, глине, вырезан­ные из кости. Все они имеют отношение к культу богини — матери, симво­лизирующей плодородие.

Интересно отметить, что Зандан Дугаров в своих произведениях не обошел вниманием и дру­гой не менее почитаемый культ, отражающий мужское начало «сэргэ», но сделал это соеденив в одном произведении мужское и женское начало. Са­мо слово «сэргэ» у бурят означает коновязь. У кочевых племен Централь­ной Азии конь почитается особо, а коновязь имеет значение не только мес­та, где привязывают коня, но и является символом центра жизни. В бурятских обрядах многие события происходят именно возле «сэргэ». Столь традиционное название скульптура получила в связи с самой ее формой, напоминающей стержень — мужское начало.

Статуэтка «Сэргэ»  отлита из бронзы, она выполнена в виде обнажен­ного торса, в котором присутствуют признаки женского пола, но верхняя часть тела скорее напоминает фаллос. Скульптура соединяет в себе два на­чала — женское и мужское. Она выполнена как подражание каменным и костяным статуэткам палеолитического искусства.

Другой культ, продолжающий эту линию прародительницы – культ пещер и гор, он по сей день  сохраняет актуальность у некоторых бурят. Культ пещер и гор «своего рода иллюстрация древних верований и ритуалов в честь матери-прародительницы». [2] Считается, что из пещер, символизирующих собой утробу, женское чрево, вышли первые люди животные, они дали жизнь деревьям и травам.  Порожденные матерью – землей «существа» так же становились объектами поклонения женщине. Таков, например, культ дерева – опять же выражает собой поклонение матери-земле. Со многими деревьями были связаны праздничные, шаманские обряды, в некоторых из них принимали участие только женщины. С образом дерева можно сравнить монумент – символ Бурятии, выполненный скульптором А. Мироновым – «Мать-Бурятия». В самом названии уже выражается почитание и поклонение женскому, поскольку именно образ матери выбран в качестве символареспублики, встречающего гостей Улан-Удэ. Сама скульптура,  словно дерево, возвышается на несколько метров над землей, держа в руках традиционный хадак (ритуальный длинный шарф, один из буддийских символов), который напоминает о древних ритуалах поклонения дереву с подвязыванием лент на деревья, исполняемых только женщинами.

Другие образы поклонения женщине так же связаны с порожденными матерью-землей существами — животными. Так, у некоторых народов с женскими образами связывали копытных животных – маралух, олених, лосих, которые одновременно являлись символами солнца. Единство образов женщины и копытного животного можно встретить в работах Даши Намдакова, таких, как «Приданное» или «Усть-Орда». Особенно лирично оно передается в скульптуре «Приданное»: ноги девушки словно слились с корпусом животного в единое целое, изгибы хрупкого женского тела повторяются не менее изящными изгибами конской шеи, даже повороты головы и взгляды их направлены в одну сторону.

В качестве тотемных предков у разных бурятских племен выступали разные животные, это могли быть волк и собака, самец и самка изюбра, бык, у кого-то рыбы, у кого-то орел, часто почитался лебедь и олень. Отсюда появляется орнитоморфный образ женщины. Например, в фольклоре бурят до настоящего времени пользуется популярностью предание о происхождении хори-бурят и поклонению птице, в данном случае лебедю.  Лебедица – Хун шубуун спустилась с небес на берег Байкала и, сняв лебяжью одежду, превратилась в прекрасную земную девушку. Этим воспользовался молодой охотник Хорёдой, который похитил лебяжье одеяние, вынудив тем самым небесную посланницу стать своей женой. От нее он имел 11 сыновей, ставших впоследствии родоначальниками хоринских родов. И любопытно, как тотемизм выражался не только в фольклоре, обрядах, но и более обыденных вещах, таких, как традиционный костюм, например. Так, рукава традиционных женских халатов были очень широкими по сравнению с проймой, и, пришивая, их стягивали у основания, образуя складки, в результате в этом месте образовывались высокие, выступающие выше плеч буфы мурэ, что связано с орнитоморфной символикой, буфы при опущенных рукавах  символизировали крылья птицы в сложенном виде. Ярко выраженный тотемный образ женщины, связанный с поклонением птице, встречается у Бато Дашицыренова: небольшая скульптурка «Тотем» показывает связь женщины и птицы. Словно за спиной египетских фараонов сидел сокол, за спиной женщины, возможно шаманки, вырастает  птица, крыльями своими покрывая и защищая спину и плечи, и возвышаясь над ее головой словно добавляя ей роста и значимости. Поскольку работа выполнена в отступившем от реалистичности изображения направления, начинаешь сомневаться и не сразу поймешь: птица ли сидит за плечами, или это авторское решение одежд скульптуры. Так автор выразил двойственную природу женщины.

Орнитоморфный образ женщины так же можно встретить у молодого бурятского скульптора Евгения Болсобоева в работе «Аянга». Более конкретная по своему решению – крылья и птичий хвост в ней замечаются невооруженным глазом, но в то же время, абстрагировавшись от крыльев, мы видим молодую девушку, пустившуюся в пляс, и тут хвост уже даже может быть не хвост, а подол юбки. Взглянув с другой стороны видим Хун-Шубуун, которая вот-вот снимет, или напротив оденет свою лебяжью одежду, готовая взлететь в ближайшие секунды. Такая двойственность работы в смысловом плане, и линии ее построения, стремящиеся вверх,  придает ей большую экспрессию и некую сказочную неуловимость.

Говоря об образе матери-земли стоит отметить то, как ее представляли в человеческом образе. «А.В.Потанин, исследовавший культуру бурят в конце XIX века отличал, что они представляли Мать-землю в образе седовласой старухи. Таким образом можно объяснить возрастные требования к главной распорядительнице социума.»[3] Пожилые женщины пользовались большим почетом и уважением, имели больше прав, обладали функцией поддержания огня, домашнего очага, соблюдали обряды и церемонии, которые наделяли молодых женщин «душами детей». Чем старше становилась женщина, тем больше ценился ее житейский опыт и ум в социуме. «Необходимо заметить, что при довольно низком статусе женщины в семье ее положение было не менее высоким, чем у главы-мужа, а в отдельных случаях женщина могла обладать и высоким общественным статусом. Это «благополучные» женщины и старухи, входящие в категорию патриархов семьи, рода. Они пользовались большим почетом и уважением, имели широкие права в обществе, принимали участие в важных моментах родовых празднеств в отличие от остальных женщин, которые не имели права посещать мероприятия подобного значения».[4]

Интересно отметить, как хорошо раскрывается этот образ женщины в бурятском национальном эпосе о Гэсэре.  Рассматривая эпос по  мере проявления в нем женских образов,  наибольшей выразительностью с самого начала отличается образ главы всех тэнгериев — Манзан Гурме тоодэй – она же являет собой культ поклонения матери-прародительницы. Он является своего рода одним из самых матриархальных мифов в эпосе: c одной стороны она как обычная бабушка занимается обычными земными делами, с другой стороны выступает как непререкаемый авторитет, воплощение высшей справедливости, верховный судья, к которому обращаются в самых крайних случаях и ее решение исполняется как закон. Ее образ являет собой одну из самых главных ценностей – это уважение старших, почитание своих предков.  Из этой традиции уважения старших вырастает другая традиционная ценность – уважение к женщине, поскольку в роли пожилых людей, умудренных опытом, знанием обычаев и нравов, чаще всего выступают в эпосе бабушки, старушки.

«Над пятьюдесятью пятью/ Небесами глава-владычица,/ Утвердившая волю свою, / Чтобы мудрость могла возвеличиться, / Небожителей госпожа, / Бабушка Манзан-Гурмэ/ Восседала, в руке держа/ Чашу разума и добра..».[5]

Перед нами бабушка Манзан_Гурмэ – воспитательница,  наставница, советчица своих потомков, к ней по спорным вопросам обращались многие герои эпоса.

«Силы нет, чтобы дать совет. / Только бабка Манзан-Гурмэ/ Может мудрое слово сказать,/ Чтобы с гнусным отродьем справиться,

Надо к ней за советом отправиться»[6] — говорит Хан-Хурмас Гэсэру, пришедшему с своему отцу за советом. Даже опытный воин и муж не может направить своего сына лучше, чем это сделает мудрая старушка.

Но она подобно всеобщей матери, беспокоится не только o своих потомках, но и o людском роде, которое погибало от чудовища. «И тогда, сорвав с себя сразу/ Два платка из разных шелков,/ Опираясь на посох длиною/ В девяносто широких шагов,/ Рассердилась Манзан-Гурмэ,/ С низко согнутою спиной/ Устремилась к отцу богов,/ К Эсэгэ — Малану пошла,/ Чтобы найти спасенье от зла».[7] В этих слова чувствуется вся мощь и духовная сила мудрой бабки.

Именно этот образ, похожий на мудрую Манзан-Гурмэ и одновременно символизирующий вышеописанный культ часто появляется в произведениях бурятской скульптуры. Таковы, например женские образы в работах Г. Васильева. Остро характерны такие его работы, как «Сакманщица», «Девушка – бурятка». Как бы говоря «вот естественная природа и естественный человек». «Сакманщица», сидящая неподвижно бурятка, словно мать, бережно держащая свое дитя, она в крепких ладонях оберегает ягненка. Снова монументальное решение образа – минимальность линий на лице придает образу внутреннюю силу, а крупные руки на переднем плане говорят о предназначении женщины – быть защитой своим детям. Всю остальную выразительную работу Васильев оставляет дереву. Очень близка к «Сакманщице» по пластическому решению работа «Материнство», трактованная так же монументально – крупная фигура матери сочетается с небольшой фигурой ребенка, крупные руки снова говорят о женщине – как берегине и охраннице своего дитя, поскольку такие руки могут полностью заключить его тело в свои объятия.

Подобным образом выражает этот образ и Ц. Балдано в «Портрете матери» выполненный в 1964, — по существу, глубокий рельеф, несущий в себе особенности объемной пластики. Выполненный из крупного нароста березы, он откровенно выявляет природу материала, который так же непосредственно связан с культом женщины, утверждает первозданность, устойчивость человеческого бытия. Стремясь достигнуть большей выразительности образа, художник тонирует свою работу, насыщает ее цветом.

 «Именно женщина в бурятском эпосе является главным советником и толкователем жизни. Исследователи эпоса предполагают, что такое высокое положение женщины обусловлено отголосками главенства материнского рода на раннем этапе этногенеза бурят. Но представляется затруднительным сохранение в эпосе столь архаичного пласта в такой яркой и блистательной форме подачи женских образов, если бы в этносе не культивировалось уважительное отношение к женщине, преклонение перед ее красотой и природной мудростью».[8]  Преклонение перед женской красотой можно так же встретить в уже упоминаемом эпосе о Гэсэре, когда в тексте описываются дочери богов.  Так, например, у Хана Хурмаса было три дочери, три сестры Гэсэра – Гоохон, Дуран-Гоохон, Эржен-Гоохон.  Как в эпосе описывается старшая дочь: «Белоцветная старшая дочь/ Всем стремилась в державе помочь./ Воскрешала она мертвецов,/Вдохновляла она храбрецов,/ Исцеляла она больных,/Вразумляла она дурных,/ Одаряла бедных людей,/ В силачей превращает детей/ И в могучих коней – жеребят: / Для мужчин – блаженством была,/ Для жен – совершенством была».[9] Эталон женской красоты – свет солнца и лунное сияние. Если героиня правой щекой затмевает солнце, а левой – луну, значит, она само совершенство. Лучшими достоинствами женщины считается не только внешняя красота, сколько внутренние качества, благородство души, ум.[10]

Однако, в традиционной художественной культуре бурят поклонение женской красоте отражалось редко, зато в настоящее время выделяется круг произведений женских образов бурятских скульпторов, не  имеющих отношения к религозно-мифологической или сказочной поэтике, а относятся к светским жанрам, основанным тем не менее на этнической основе.  В этой связи можно выделить несколько скульптурных работ Даши Намдакова. Так в его работах «Степная Нефертити», «Принцесса», «Кокон», «Жемчужина», «Юность» женские образы переданы более поэтично. В них нет доисторического поклонения матери и плодородию, здесь образ женщины уже скорее личный, чем племенной. Скульптор разрушает традиционное представление o матери, как о хранительнице очага, и обращается к внутреннему содержанию человека, к загадочности современной женщины востока. Момент рождения красоты в полной мере отражен в скульптуре «Кокон», заключающей в себе таинственность образа женщины, глубоко умиротворенной в стадии перевоплощения, словно гусеницы в бабочку, что подчеркивают текучесть линий и монолитность форм. Однако, стоит заметить, что и здесь проскальзывает мотив могущественности женщины – в складках драпировки выявляется фигура дракона – древнейшего символа власти и могущества.

Такое же любование изящностью линий и тонких форм встречаем у А. Цыденова в его работах «Степная Венера» и «Лунная девушка». Мастер отдается любованию формы и материала. Выполненные из дерева скульптурные работы он обрабатывает детально и с нежностью грациозные женские линии: ровные худые плечи, тонкие руки, выразительный профиль, создает порывы степного ветра, который треплет волосы и разносит складками подолы платьев, придавая таким образом большую экспрессию статичным образом. В этих образах нет ничего национального или этнического, или проявления доисторических мотивов, здесь – любование своей музой, молодой, красивой, благородной, вдохновляющей, легкой, вот-вот готовой взмыть в небо.

Одна тема из всего сюжетного многообразия у уже упоминаемого выше Ц. Балдано так же воспевает женскую красоту, причем уделяет особое внимание преклонению перед красотой женского тела. При изображении обнаженного женского тела художник находит равновесие противоположных свойств строгости, почти классической чистоты ритмов и повышенной упругости форм, дающих всей композиции динамическое напряжение, подчеркиваемое линиями самого дерева. («Обнаженная», «Торс»). И несмотря на свою авторское решение образа, в трактовках женских форм прослеживаются отголоски палеолитических скульптур и поклонение матери-прародительницы.

В устном поэтическом творчестве бурят можно проследить ролевые позиции женщины в семье: если муж – хозяин, глава дома, жена – хозяйка дома, т.е. она должна охранять семейный очаг, заботиться o семье. На мужчин же лежит забота o безопасности, спокойной жизни членов семьи. Жена слушает мужа, почитает и уважает его: «Гэсэра обслуживает/ Она обстоятельно/ Слушает мужа/ Она внимательно».  Однако сквозь весь эпос красной нитью проходит представление o том, что женщина во многом сильнее мужчин: «мужчина погибает, его спасает женщина, во главе чудовищ – женщина, самое решающее слово всегда отдается Манзан-Гурме бабушке».[11] Для того чтобы справляться с бытовой нагрузкой при выборе невестки сначала обращали внимание на ее физическое здоровье, ум, сообразительность. Девушка, обладающая такими качествами, ценилась очень высоко «(хурдан хурса, бэрхэ шадамар – быстрая, расторопная, умелая, смекалистая)».[12] Такие, с одной стороны хрупкие душевно, но сильные физически девушки появляются в работах Буянто Ошорова и Надежды Супониной. Трогательные и лиричные образы бурятских девушек мы видим в их работах. Таковой предстает перед нами, например, «Сэсэг». Сидящая на коленях в позе пожелания мира и благопожелания девушка, держащая в руках цветок – символ ее имени (Сэсэг – распространенное в Бурятии и Монголии имя, переводится на русский язык как цветок), словно готовится к почетной роли человека, который разливает во время пиршеств архи (молочная монгольская водка), или к встрече гостей.

Отчасти игривые, шутливые фигурки молодых девушек, однако очень этничны по своей внутренней сущности, и какая-то монолитность и серьезность будущих матерей чувствуется в их нерезких движениях и слегка прикрытых глазах, словно в мыслях о будущем. Задумчивая «Эржен» Надежды Супониной или мечтательная «Принцесса» Буянто Ошорова пока еще беззаботны, но сообразительны, пряча за своей молодостью будущую житейскую мудрость и ловкость.

Национальность, свойственная бурятской скульптуры, проявляется во всех направлениях развития бурятского искусства и во всех сюжетных направлениях. Чего не избегают они и в изображении женских образах, достигая при этом огромнейшего разнообразия в и трактовках: от тотемных мировоззрений до абстрактного любования женской красотой, однако при этом не забывая, пусть и опосредованно, но показать принадлежность своих героинь к определенной национальности и подчеркнуть, что женщина играет ведущую роль в благополучии семьи, воспитании детей. Она является не только доброй хранительницей домашнего очага, но и мудрой советчицей, наставницей, передающей накопленный веками духовный опыт своих предков.

Бурятские художники всегда искренны и целостны в своем творчестве – они часто выступают как рассказчики, в первую очередь заботящиеся об убедительности фактов из жизни народа, и каждая их скульптурная работа может рассказать целую историю o прошлом, настоящем и возможном будущем своих героинь.

[1] Статья Д.А. Николаевой «Следы культа матери прародительницы в традиционной культуре бурят. http://rubur.ru/article/d-nikolaeva-sledy-kulta-materi-praroditelnicy-v-tradicionnoi-kulture-burjat?page=show

[2] Николаева А.Д. Женское пространство в традиционной культуре бурят: диссертация доктора исторических наук/ А.Д. Николаева. – М.: 2011. — C.40

[3] Там.же С.47

[4] Статья Д.А. Николаевой «Следы культа матери прародительницы в традиционной культуре бурят. http://rubur.ru/article/d-nikolaeva-sledy-kulta-materi-praroditelnicy-v-tradicionnoi-kulture-burjat?page=show

[5] Гэсэр, бурятский героический эпос. – М.: «Хужожественная литература», 1968. – С.20

[6] Там же. С169

[7] Там же. С. 116

[8] Статья Д.А. Николаевой «Следы культа матери прародительницы в традиционной культуре бурят. http://rubur.ru/article/d-nikolaeva-sledy-kulta-materi-praroditelnicy-v-tradicionnoi-kulture-burjat?page=show

[9] Гэсэр, бурятский героический эпос. – М.: «Хужожественная литература», 1968. – С.22

[10] Статья Д.А. Николаевой «Следы культа матери прародительницы в традиционной культуре бурят. http://rubur.ru/article/d-nikolaeva-sledy-kulta-materi-praroditelnicy-v-tradicionnoi-kulture-burjat?page=show

[11] Гончикова Н.Д. Образ женщины в бурятском героическом эпосе «Гэсэр»//Вестник Бурятского государственного университета. – 2009. — №6. – С. 324

[12] Статья Д.А. Николаевой «Следы культа матери прародительницы в традиционной культуре бурят. http://rubur.ru/article/d-nikolaeva-sledy-kulta-materi-praroditelnicy-v-tradicionnoi-kulture-burjat?page=show