Отражение мифоэпической картины мира и пространства кочевника в бурятской бронзовой скульптурной пластике XXI века.

Отражение мифоэпической картины мира и пространства кочевника в бурятской бронзовой скульптурной пластике XXI века.

(опубликована в «Петербургских искусствоведческих тетрадях», вып.37, 2015г.)

Культура России – это яркий феномен взаимодействия культуры и традиций всех народов, ее населяющих. Проявление этого взаимодействия можно наблюдать в первую очередь в национальном, региональном искусстве. В настоящее время все более активно устанавливаются творческие контакты между регионами; художники с ярко выраженной принадлежностью к определенной, своей национальности, проявляющейся в их работах, проводят выставки, искусствоведы изучают вопросы развития искусства регионов и их взаимодействие. Регион Бурятии в свою очередь не является исключением. Многие бурятские художники и искусствоведы учились в Академии художеств им. И.Е.Репина или академии им. А.Л. Штиглица,  и применяли опыт полученных знаний у себя на родине, многие остаются и работают в европейской части страны, привнося новые мотивы в пласт местных художественных сюжетов.

Изобразительное искусство Бурятии имеет свою многовековую историю. Оно развивалось в тесной связи с искусством других народов Сибири и Дальнего Востока и на протяжении длительного времени находилось под воздействием ламаизма. Бурятская народная художественная культура отличается яркой самобытностью. Специфика кочевого образа жизни и суровые климатические условия определили особенности материальной и духовной деятельности бурятского народа, характерность  его искусства. Так на рубеже ХХ-XXI веков наблюдается смещение акцента творческих  интересов живописцев, скульпторов, графиков в сторону чудесных фантазий и волшебных преданий, которые рассматриваются как самая важная, духовно наполненная часть истории жизни.

Одной из истин для бурятского народа, пришедшей из глубокой древности, является мысль o единстве человека и природы, мысль, закрепленная в мифологии, фольклоре, повторяющаяся в последующей литературе, воспроизводимая в изобразительном искусстве. Согласно восточной мудрости, человек – частица мироздания, его сознание должно стремиться к растворению в вечной и благостной природе, жить в постоянной причастности миру, в гармонии с Космосом, и нести личную ответственность за состояние природы.

Взаимоотношения человека и природы у монгольских народов строились на сакральном отношении к природе. Окружающий мир для них был заселен духами, и проникновение человека за пределы обжитых территорий (окота, перекочевка) рассматривалось как переход из своего мира в чужой: они обязаны были соблюдать все традиции, законы хозяев местности.

Природа –с одной стороны, пространство, населенное духами, с другой – ряд сакральных зон, мест сообщения миров. Для общения человека с духами существуют белые и черные шаманы; помимо них с духами могут еще общаться только дети, как бы еще не полностью принадлежащие к миру людей.

«Для более точного представления образов, которыми оперируют современные художники, необходимо обратиться к описанию более древних, добуддийских мифологических представлений жителей региона. Существовавшая до буддизма система традиционных верований и представлений монголоязычных народов основана на шаманизме. Шаманизм был известен еще в V веке до н. э., и это — самое древнее верование людей Байкальского региона. Бурятский шаманизм неразрывно связан с социально — экономиче­ской и этнической историей его носителей. Все древнейшие пласты религи­озных верований — тотемизм, фетишизм, магия, анимизм — вошли в шама­низм и являются его составной частью»[1], что находит яркие отражения в современной бурятском искусстве.

Одушевляя природу, поклоняясь зверю, птице, лесам и горам, древний человек связывал свое происхождение с определенным зверем или птицей, эта вера в сверхъестественное родство человека и зверя воплощается в тотемизме. Ценности и нормы древнего общества были заложены в самой  мифоэпической картине мира, когда человек не отделял себя от окружающей среды. Тотем приобретает магический и мифический характер, воспринимается как реальный предок, от которого магическим образом зависели жизнь и благосостояние рода в целом и каждого его члена в частности.

В качестве тотемных предков у разных бурятских племен выступали разные животные, это могли быть волк и собака, самец и самка изюбра, уже упоминающийся  нами бык, у кого-то рыбы, у кого-то орел, часто почитался лебедь и олень.

Люди верили, что с неба их благословляют небесные боги, что их божества ведут человеческий образ жизни, но им ведома магическая сверхъестественная сила, поэтому нужно им поклоняться и подносить жертвоприношения. Ранние мифы и легенды бурят можно разделить на две группы: первая – небесные боги (высшая мифология), вторая – боги, сошедшие на землю для покровительства людей, это дети небесных богов, «хозяева» гор, рек, озер (средняя мифология). К ним относятся Шаргай-Ноен, Буха-Ноен,  Гэсэр. Так, например, Гэсэр спустился на землю после решения общего собрания небесных богов, ему поручили охранять людей от мангадхаев[2]. Он является посланником добрых тэнгриев – небожителей, чье местопребывание и «деятельность» сопряжены с культом гор.

Излюбленным сюжетом всех художников Бурятии является образ Буха-Ноена – одного из прародителей Бурят. Существует множество вариантов и версий легенд и преданий о Буха-Ноене. «Согласно одной из них, Буха-Ноен в облике человека на коне спустился с небес на Тункинские горы и стал прародителем родов эхиритов и булагатов. Однажды он пересел на быка, но затем убил его за медлительность, надел на себя его шкуру и продолжил путешествие по долине. По другим преданиям он спустился с небес в облике сивого пороза, стал грозой халхаских быков, хищных зверей и воров. Потерпев поражение от пестрого пороза Тайши-хана, он поставил свое каменное изображение в горах, о которое противник сломал рога. Помимо легенд, Буха-Ноеном называется культовый объект Тункинской долины – скальное обнажение мрамора в Тункинских горах, по форме напоминающее лежащего быка с огромными, широко расставленными рогами».[3]

Разные трактовки образа Буха-Ноена появляются в творчестве Бато Дашицыренова, Даши Намдакова, молодого скульптора Юрия Эрдынеева.

Одна из ярких работ Даши Намдакова связана с прародителем бурятского народа – Буха-Нойоном, в его исполнении этот бык кажется «сошедшим с палеолитический фрески, бык в своей титанической силе кажется движущейся тектонической плитой».[4]  Несмотря на близость к статичным фрескам, бык Намдакова словно летит, оттолкнувшись от земли, готовый к схватке. Хотя манера исполнения в данной скульптуре более европейская, чем традиционная, зато поза, в которой находится бык – словно в полете, а голова наклонена низко – словно перед ударом. Все это выражает воинственность и мощь – признаки булагатов – бурятского народа, чьим прародителем по преданиям был Буха-Ноен.

Совсем по-другому видит легендарного прародителя Дашицыренов, в своей трактовке образа священного быка он далеко отошел от принципов реалистического изображения, однако подобный «кубизм» в трактовке образа не лишает быка свойственной ему динамики – устремленные вперед рога тянут за собой будто бы застывшее в монолитном куске скалы тело быка. Третий вариант этого сюжета так же совершенно отличается от перечисленных выше – «Буха – Нойон» Ю. Эрдынеева — это реалистично изображенный бык – мощный, с большими рогами, со взглядом устремленным ввысь, а на спине его спит ребенок – работа по композиции и трактовке сюжета напоминает «Маленького Будду» Намдакова – то есть получается, скульптор Эрдынеев  в своей работе синтезирует народный миф с религиозным преданиям: словно маленький Будда, лежащий на спине у льва – спит на спине быка ребенок, безмятежно и расслабленно, потому что знает, что он под защитой верного и бесстрашного Буха-Ноена.

Мифоэпическая картина мира отражается в богатом бурятском эпосе, легендах и сказках. Одним из известнейших и популярных является уже упомянутое выше сказание o Гэсэре. Гэсэр – не только центральный герой бурятского героического эпоса, но и самый популярный персонаж в фольклоре бурят. «В его образе сведены воедино лучшие человеческие черты и качества. Создатели эпоса видели в Гэсэре героя с возвышенной душой и добрыми помыслами, Гэсэр идет навстречу судьбе, исполненный веры в справедливость своего предназначения. Он не меняет принятых решений и неизменно добивается своей цели. Гэсэр верен в дружбе и непреклонен в борьбе с врагами.

Во всех версиях Гэсэр характеризуется как ловкач: он прибегает к хитрости и колдовству, его поединки, как правило, носят не богатырский, а «шаманский» характер. Гэсэр часто медлит со вступлением в бои, чаще его к этому подталкивают богатыри, или дяди. Гэсэр же сначала обдумывает, какое решение принять, отнекивается от предложений выступить в поход, что говорит o том, что он сам явно не сторонник военного конфликта. Однако, в эпосе представлены черты симметричного противостояния, когда каждая из противоборствующих сторон демонстрирует силу и решимость».[5]

Главный идейный стержень таких легенд – непримиримость двух противоположных начал – положительного и отрицательного, их столкновение, непременное разрешение этого конфликта победой светлого и гуманистического над темным  и человеконенавистническим. Так на образе Гэсэра раскрывается эстетический идеал народа, который воплощается многогранно в скульптуре Бурятии. Не всегда скульпторы точно воспроизводят в скульптуре конкретный сказочный сюжет. И все же многие скульптурные композиции перекликаются с народными сказками, ибо в известном отношении эти явления име­ют общее происхождение, сходную эстетическую природу.

Это не иллюстрации эпоса как такового, а отображение того воинского, богатырского духа, которым пропитан героический эпос. Эпос o Гэсэре являлся благотворной почвой, на которой взрастало множество художественных идей деятелей искусств Бурятии.

В круг сюжетов и арсенал используемых образов входят легендар­ные персонажи, созданные коллективной народной фантазией на протяже­нии всего человеческого существования закрепленной фольклорной традицией. Широко известные и популярные сюжеты создают возможность художнику оперировать этими образами и через них обращаться к национальным чувствам зрителя.

Среди скульптурных работ Даши Намдакова представлен целый ряд произведений, посвященных древним воинам. Ностальгия монгольских наро­дов о богатырском могуществе рождает такие образы, как «Старый воин», «Всадник», «Лучник».  Скульптура «Всадник» отличается декоративностью отдельных деталей костюма, оружия, конской упряжи создает изящный и сложный силуэт. Изображение предметов средневекового монгольского военного костюма придает образу дополнительную цельность и историческую правду. Это и остроконечный шлем, и латы, охватывающие могучее тело воина средневековья. В левой руке у всадника сложносостав­ной лук, правая рука отпускает тетиву. Щит окольцовывает предплечье, монгольские сапоги довершают образ. Взор воина устремлен к цели. Фигу­ра всадника и лошадь срослись воедино, голова лошади на изогнутой шее повторяет движение всадника.

Другая композиция воина – лучника, без коня, представлена в скульптуре «Лучник».  Воин в невероятном движении, возможно на бегу, только-только сделал выстрел, и устремленный сосредоточенный взгляд вдаль передает его воинственную настроенность – попал ли он в цель, или нет. Лук – является традиционным оружием бурят, и используя стрельбу из лука, лучников – как сюжеты скульптур – авторы обращаются к национальной памяти народа. Не было в Бурятии того человека, который не умел бы стрелять из лука, и ездить на коне, поэтому особенно излюбленным сюжетом является соединение этих двух традиций. Изображаются они чаще всего в яркой динамике – даже само строение национального монгольского лука не позволяет лучнику быть пассивным. В отличие от европейских длинных луков, монгольский, компактный по строению, созданный для возможности стрельбы с коня, он так имеет характеристику высокой скорости выстрела – то есть данный образ – лучника на коне – напрашивается на динамику, он существует в движении, в порыве. Что можно наблюдать в скульптурах лучников Намдакова.

Даши Намдаков в своем творчестве практически отказывается от реалистического принципа изображения – он творит свой собственный особый мир, сочетающий духовные традиции древности и реальность, населенный мифическими героями, фантастическими и одновременно убедительно достоверными. Его воины – богатыри — приземистые фигуры, «похожие на маски аскетичные лики, излучающие мощную энергию преобразования – своим внешним обликом словно и не похожи на воинов, однако скульптор на всех работах делает акцент на лицах героев, где – в напряженно застывших эмоциях, изгибах рта, прищуренных  или напротив широко открытых глазах – передается воинская готовность в любой миг начать борьбу с темными силами».[6]

Произведения этого художника – это целый мир образов из исторического прошлого кочевников, связанного с войной и миром. Каждый персонаж богатого мира играет свою роль в большом многактовом спектакле, где помимо образа, видимого в данный момент, можно еще угадать его предысторию или грядущую судьбу. Так, например «Старый воин» в тяжелых доспехах живет прошлым – под железным одеянием скрывается усталый человек.

Целый ряд объемно-пластических произведений, характер которых можно определить как сказание, сказка, легенда, относится в большей сте­пени к религиозному искусству и черпает свои мотивы из арсеналов древ­ней магии, мифологии и символики различных мировых религий. Некото­рые работы можно с полным правом рассматривать как часть религиозного буддийского искусства или как образцы мифологического, «сказочного» или даже бытового жанра.

«В своем творчестве Бато Дашицыренов для изображения образов воинов  использует древний пласт художественного наследия искусства Тюрк­ского каганата (VI-VIII в.), оставившее интереснейшие памятники в виде «каменных баб», являющихся надгробиями-портретами древних тюркских воинов».[7] Он обращается в своей пластике к древней тюркской мемориальной традиции, давшей этой земле тайное очарование гранитных памятников, до сих пор сторожащих степи и горные перевалы. Его воины — это бронзовый парафраз древнего тюркского идола, чья семантика загадочна, окружена множеством фольклорных интерпретаций. И вместе с тем не так далека от вполне современной и конкретной действительности — от повседневной жизни животноводов, пастухов, народных сказителей, духовное величие которой и стремится выявить скульптор.

Таковы воины Дашицыренова, созданные как непосред­ственные иллюстрации к национальному героическому эпосу. Образы мо­гучих богатырей Гэсэра выступают как олицетворение богатырской духов­ной мощи, мужества, достоинства бурятского этноса.  Любопытно отметить сходство воинов Дашицыренова с накальными изображениями шаманов с утеса Саган-Забы — широкие плечи, маленькая чисто символически обозначенная головка – художникам важнее подчеркнуть мощь и важность героя, в отличие от скульптур Намдакова, где важность момента и сюжета выражается скорее в мелких чертах, Дашицыренов, словно художник бронзового века – придает  монументальную форму фигурке самой по себе небольшой.

Параллелью к интерпретации жизни богаты­рей нижнего, среднего и верхнего мира небожителей – Тенгриев у Дашицыренова идут сюжеты веселых картинок из жизни кочевников, обычно исполненные в примитивной лубочной манере, с грубоватым юмором, относящимся к бытовому жанру, это скульптуры такие, как «Курящий трубку» и «Кушающий позы». Бато Дашицыренов, выросший в привольных Селенгинских степях Бурятии и впитавший в себя всю радость простого кочевнического бытия, сегодня поэтизирует бытовые сценки, всплывающие в его памяти вдали от родины.

При этом и в подвигах богатырей, которыми положено восхищаться, и в приключениях незадачливых героев народных сказок, над которыми художник приглашает зрителя весело посмеяться, нет ничего, что было бы совсем непохоже на обычную жизнь кочевников. Эта жизнь в интерпретации мастеров становится непосредственным продолжением, прямым аналогом героического эпоса, легенды, сказки.

Однако кочевнический быт, степные сюжеты у Намдакова переданы более серьезным, героическим образом – его кочевники – задумчивые, преисполненные какого-то божественного духа герои.

«Общественная популярность образов, связанных с этнической историей монгольских народов, стремительно взлетела к началу 1990-х годов. В свя­зи с этим задуманный, казалось бы, как чисто исторический, созданный с историко-познавательной, просветительской целью цикл скульптурных ра­бот, посвященных теме кочевничества, известного скульптора Даши Намдакова позволяет выделить определенный историко-культурный пласт в бу­рятском искусстве. Кочевничество как культурный феномен со своей ролью и значимостью на фоне национальных приоритетов может выделиться в от­дельный стиль творчества. Этими мотивами пронизано искусство большого круга художников. Воспевание и романтизация образов кочевников полно­стью согласуется с возникшим интересом к этническим проблемам на всем постсоветском пространстве.»[8]

Огромный пласт для творчества художников представляет собой такое этнико-религиозное явление, как шаманизм. Образ шамана всегда был овеян божественностью, тайной, благоговением и уважением. Кроме того из каменного века идет представления o шамане, как существе смешанной природы, например наполовину  птице или лосе, медведе, изюбре.

Образы шаманов скифского и позднесредневекового периодов с бубном, колотушкой, зеркалом, колокольчика­ми, бычьими рогами, являющимися символом могущества, находят отражение в современной пластике Даши Намдакова Так, мы видим образ шамана в скульптуре «Воспоминания о будущем», изображающей, скорее, дух шамана с огромными рогами, чья сгорб­ленная бестелесная сущность двигается навстречу зрителю, «неся на себе ог­ромный «багаж воспоминаний»; в композицию включено не только пластическое тело скульптуры, но и пронизывающее и окружающее ее про­странство, которое создает ощущение нереальности. Общий силуэт отда­ленно напоминает череп, в пустых глазницах которого застыла вечность.»[9] В декорировании рогов шамана использованы мотивы скифо-сибирского зве­риного стиля, конкретно повторены петроглифы с «оленных камней». «Эти древние памятники отличаются таким бесспорным художественным обая­нием, что сами по себе спустя два тысячелетия могут вновь играть роль стилеобразующего фактора как образы для современных ремесленников».[10]

Орнамент также имеет национальную окраску, так как меандр (молоточный рисунок) в бурятской орнаментике — часто встречающийся элемент. «Меандр у монголоязычных народов выражает идею вечного движения».[11]

Совершенно неожиданным образом предстают перед нами шаманы Евгения Болсобоева. В его  «Шамане с бубном» очевидно прослеживается знакомство автора с петроглифами Байкала: на наскальных рисунках было распространено изображение шаманов с костной структурой, в частности первобытный художник прорисовывал у героя кости грудной клетки. Что в очередной раз доказывает, что поиски формы бурятскими художниками уходят далеко – в глубины каменного и бронзового веков. Другая его работа «Шаман» — изображает двойственность природы шамана: из названия скульптуры мы понимаем, что это шаман, но шамана как такового в  скульптуре не изображено – это летящий орел, причем летящий низко над лесом – то есть скульптор показывающий оборотную сторону шамана еще и подчеркивает его единство с природой – орел будто бы вырастает из этого леса.

Эмоциональная сдержанность, сосредоточенность с оттенком неко­торой загадочности в строгих ликах, собранность компактной формы, ста­тичность спокойной позы, чуть заторможенная торжественность в сочета­нии с будничной простотой, натуральная и вместе с тем условная трактовка образов, эстетическое освоение других материалов сближают на общей стилевой основе многие произведения бурятских скульпторов на бытовые и мифологические темы. Таковы скульптурные работы Гэсэра Зодбоева, Баира Сундупова.

Творчество Гэсэра Зодбоева глубоко национально, причем самобытность и искренность народного искусства Бурятии в его произведениях выражена необычайно ярко. Образы Зодбоева – живые и выразительные. Скульптор повествует о жизни, традициях и культуре бурятского народа; он решает свои работы в более реалистической манере, чем предыдущие рассмотренные творения бурятских скульпторов, особенно более поздние его творения. В его творчестве так же встречается образ шамана, но этот не такой загадочный шаман, с многовековой памятью за спиной, а скорее простой старичок, выражающий народную мудрость, автор делает его немного сгорбленными, с проницательным взглядом, с хитроватой, глубокомысленной улыбкой. Неровная, шероховатая, почти импрессионистическая фактура бронзы придает фигурам «старичков» непосредственность и жизненность. Еще в одной, скульптуре, посвященной упомянутому образу, является скульптура «Танец шамана», она в противовес первой не так статична – шаман изображен во время камлания, подняв голову к небу словно произносит очередное заклинание, и тут его обдает порывом степного ветра – это мгновение и схвачено Зобдоевым.

Одними из последних работ Зодбоева, передающие степной, кочевнический характер свободы – «Пространство» и «Мэргэн», второй по сути своей является воином, но как изображает мастер воина здесь? – Худой, но поджарый юноша, с напряжением натягивает лук – абсолютно реалистичная манера изображения, нет искаженных лиц, или упрощенных трактовок фигуры – автор полностью отдается выражению пластике человеческого тела. А зеркальная гладкость поверхности металла в сочетании с рельефной проработкой деталей и обильного патинирования рождает декоративную ритмическую выразительность. Стихийная, чувственная сила воина словно закована в панцирь металла, но мгновение – и статичный образ оживет, разорвав оковы бронзы.

Скульптурная работа «Пространство»  — это и есть сама Бурятия – вся динамика их кочевой, степной жизни схвачена в образе одного человека. Скульптура не замкнута сама в себе, а как бы вписана в пространство. Вся скульптура Зодбоева предполагает окружающий мир. Эта особенность связана с мировоззрением бурятского народа, суть которого в том, что человек, как и животное, и насекомое, является неотъемлемой частью мироздания.

Упомянутый вместе с Гэсэром Зодбоевым Баир Сундупов является полной ему противоположностью, — основным мотивом творчества Баира Сундупова является стремление вырвать архетипы из рамок канонов, дать им современную авангардную интерпретацию, новую жизнь в свободной художественной пластике. Большое развитие в его работах приобретает центрально-азиатская кочевая эстетика, в которой превалируют образы коня и всадника. Таковы работы «Смерть кочевника», «Степная Кама-сутра». Сундупов мастерски работает с плоскостью – через плоскостность он показывает ветер, степь, горизонт, и в то же время вертикали лошадиных ног как бы соединяющие небо и землю.

В «Смерти кочевника» так же показана связь бурятского человека с природой, кочевника с его конем – конь словно кричит над телом своего хозяина, а этот крик разносится вокруг лошади, разносит по степи – та же самая плоскостность изображения словно дает услышать отчаянный крик лошади. Еще одна особенность скульптуры в том, что обе фигуры изображены как две плоскости. Одна из прелестей настоящего искусства — в множестве его трактовок. Так, эти плоские фигуры могут быть истолкованы как два параллельных мира, которые никогда не соединятся.

В произведениях современной профессиональной бронзовой пластики  сложно и тесно переплетены фольклорно-сказочное, религиозно­мифологическое начало и свободная авторская фантазия, и за ними уже не стоят так строго традиции народного творчества или самодеятельного искус­ства, что проявляется, например, в деревянной пластике.

В бронзовой бурятской пластике существуют такие образные структуры, которые невозможно объяснить ни привычкой мастера изображать все, что он видит, ни традициями изготовления игрушки, ни ар­сеналом сказок в сочинении которых мастера  участвуют      не ме­нее активно, чем сказители и другие хранители устного фольклора. Многое здесь определяется мифологическими системами верований с одной стороны  шаманизмом, эксплуатирующим языческие культы, обожествление природных сил, а с другой — буддизмом, получившим в Центральной Азии распространение и выдвинувшим свой сложный пантеон божеств.

 

[1] Лазарева И. А. Современная бронзовая пластика Бурятии : диссертация кандидата искусствоведения/ И.А. Лазарева ; [С.-Петерб. гос. худож.-пром. акад.]. — Улан-Удэ : Б.и., 2005. – С.100

[2] Мангадхай — злое чудовище эпической картины мира бурят и монголов.

[3] Николаева Л.Ю. Образ мира в изобразительном искусстве Бурятии ХХ века: дис. Канд. искусствоведения/ Л.Ю. Николаева. — Улан-Удэ, 2000. —  С.57

[4] Намдаков Д. Скульптура, графика, ювелирное искусство. (Каталог выставки)/ Д. Намдаков. —  М. 2007, изд. М.Сканрус. С.11

[5] Хундаева Е.О. Бурятский эпос o Гэсэре: связи и поэтика / Е.О. Хундаева. – Улан-Удэ: БНЦ СО РАН, 1999. – С.81

[6] Намдаков Д. Скульптура, графика, ювелирное искусство. (Каталог выставки)/ Д. Намдаков. —  М. 2007, изд. М.Сканрус. С.26

[7] Лазарева И. А. Современная бронзовая пластика Бурятии : диссертация кандидата искусствоведения/ И.А. Лазарева ; [С.-Петерб. гос. худож.-пром. акад.]. — Улан-Удэ : Б.и., 2005. – С.108

[8] Там же. С.105

[9] Намдаков Д. Скульптура, графика, ювелирное искусство. (Каталог выставки)/ Д. Намдаков. —  М. 2007, изд. М.Сканрус. С.28

[10] Кореняко В. А. Искусство народов Центральной Азии извериный стиль /В. А. Кореняко; Рос. акад. наук, Отд-ние истории, Гос. музей искусства народов Востока. — М. : Вост. лит., 2002. – С. 82

[11] Бабуева В. Д. Материальная и духовная культура бурят : Учеб. пособие для школьников и студентов /В.Д. Бабуева; М-во образования инауки Республики Бурятия, Ком. образования администрации Агин. бурят. автоном. округа. — Улан-Удэ : Центр сохранения и развития культур. наследия Бурятии, 2004. – С. 28